История римских императоров от Августа до Константина. Том 5 От Веспасиана до Нервы (69–98 гг. н.э.) - Жан-Батист Кревье

ни аффектации высокопарных слов, ни аттической чистоты; но он говорил тоном учителя и оракула, краткими, энергичными фразами, произносимыми с авторитетом. Никаких сомнений – всегда напыщенность решений. «Я знаю», «мне кажется», «вы должны знать» – вот его обычные формулы. Однажды кто-то спросил его, почему он не ищет истину. «Потому что я искал её в юности, – ответил он, – теперь же речь идёт не о поиске, а о преподавании того, что я нашёл». Тот, кто начал расспрашивать его, настаивал: «Как же должен говорить мудрец?» – «Как законодатель, – ответил Аполлоний, – ибо законодатель предписывает другим в качестве законов максимы, в которых сам убеждён».

Чувствуется, насколько это высокомерие свидетельствует о глубоком забвении неопределённости и узких границ человеческого познания. Это не было тоном Сократа или его учеников. Аполлоний презирал подобные образцы и в разных случаях даже превосходил те черты гордыни, которые я только что привёл. Он хвастался, что знает все языки, не изучая их, и даже что проникает в тайные мысли людей. Под конец жизни он открыто говорил: «Я знаю больше, чем кто бы то ни было, ибо я знаю всё». Это уже не гордыня – это безумие или, скорее, шарлатанство и сознательное намерение обманывать.

Аполлоний, ещё будучи молодым, считал, что исчерпал всю мудрость греков; и, желая присоединить к ней мудрость чужеземцев, решил отправиться в Индию, чтобы побеседовать с брахманами, а по пути увидеть магов Вавилона и Суз. В то время у него было семь учеников, которым он предложил свою идею, приглашая их последовать за ним. Но они оказались так далеки от этого, что даже попытались отговорить его от путешествия, полного тягот и опасностей. Он ответил им: «Я советовался с богами и объявил вам своё решение. Я хотел испытать, хватит ли у вас мужества идти по моим стопам. Раз вы проявляете слабость, прощайте: продолжайте заниматься философией. Что касается меня, я должен идти туда, куда зовёт меня мудрость и гений, превосходящий человеческие советы». Так он покинул Антиохию в сопровождении лишь двух рабов, один из которых писал очень быстро, а другой – очень хорошо.

Прибыв в Ниневию, он приобрёл там глуповатого Дамиса, чьё робкое воображение сразу же было поражено его дерзкими и напыщенными речами. С этого момента Дамис стал смотреть на него как на существо, возвышающееся над человеческой природой, по меньшей мере как на бога второго порядка. Он больше не покидал его и следовал за ним во всех его странствиях, скорее как поклонник, чем как ученик. Они отправились вместе в путь и прибыли в Зевгму на Евфрате. Здесь историк Аполлония сообщает нам с его стороны маленькую черту хвастовства.

В этом месте, где находилась главная переправа через Евфат, взимали пошлину; сборщик спросил Аполлония, что он везет с собой. «Я везу, – ответил он, – воздержание, справедливость, добродетель, умеренность, силу, терпение». Сборщик, полуварвар и грубый человек, услышав все эти женские имена, подумал, что это рабыни, и, обрадовавшись возможности получить хорошую сумму, сказал Аполлонию: «Запиши в мою книгу имена этих рабынь». – «Это не рабыни, которых я везу с собой, – возразил Аполлоний, – они мои повелительницы». Во всем здесь видна странность, причудливость и самонадеянность этого человека.

Пересекая Месопотамию, он приобрел весьма ценное знание: научился понимать и толковать язык животных. Эта наука была весьма распространена среди арабов, и именно от них Аполлоний ее перенял. Средством, которым они пользовались для этого, было поедание печени или сердца дракона. Следовательно, как отмечает Евсевий, нашему философу пришлось хотя бы на этот раз отступить от своего пифагорейского воздержания. Однако, соглашаясь с тем же автором, можно считать, что подобный рассказ сам по себе достаточен, чтобы лишить доверия писателя, который его передает.

По прибытии в Вавилон Аполлоний застал Бардана [3] на троне Аршакидов. Тацит изображает этого правителя как гордого и доблестного воина; Филострат же представляет его знатоком греческого языка и наук, другом мудрецов и мудрости [4]. Аполлоний провел при его дворе двадцать месяцев. Я значительно сокращу этот рассказ, стараясь, однако, не упустить ничего существенного.

И прежде всего отмечу, что он говорил о царе с такой непочтительностью, которая заслуживала бы наказания, но вместо этого снискала ему самый благосклонный прием. Когда он входил в Вавилон, ему поднесли золотую статую царя и попросили воздать ей почести. «Кто это?» – спросил Аполлоний. – «Это царь», – ответили ему. – «Что ж, тот, кому вы поклоняетесь, будет счастлив, если я признаю его достойным как приверженца добродетели». С этими словами философ прошел мимо и вошел в город.

Его привели к судьям, которых называли «ушами царя»; ибо министры Аршакидов, как и древних персидских царей, именовались «очами» и «ушами» своего государя. Старейший из судей спросил Аполлония, почему он презирает царя. «Я еще не презирал его», – ответил он. – «Но осмелились бы вы проявить к нему презрение?» – «Да, клянусь Зевсом, если после беседы с ним не найду его добродетельным». – «Какие дары вы ему приносите?» – «Я приношу ему мужество, справедливость и все прочие подобные дары». После многих подобных речей старый сатрап пришел в восхищение. «Счастливое событие! – воскликнул он. – Царь и так преисполнен добродетелей; советы столь возвышенного философа, как этот, сделают его еще совершеннее». Весь суд поднялся и поспешил донести царю благую весть о прибытии грека, мудрейшего из людей, способного дать ему полезные советы. Бардан уже был расположен к Аполлонию благодаря вещему сну и приказал немедленно ввести его.

Философ в этом блистательном случае полностью сохранил свое высокомерие. Он прошел через залы и покои, не удостоив взглядом все прекрасное, что представало его глазам, и, подозвав Демида, завел с ним разговор о подруге Сапфо, сочинявшей гимны в честь Дианы.

Едва завидев его, царь воскликнул: «Это Аполлоний, которого мой брат Мегабат знал в Антиохии, почитаемый и уважаемый всеми добрыми людьми! Я вижу его таким, каким он мне был описан». Тут же он пригласил его принять участие в жертвоприношении, которое собирался совершить Солнцу, заколов коня. Пифагореец не пожелал осквернить себя пролитием крови. «Приносите жертву, князь, по вашему обычаю, – сказал он, – а я поступлю по-своему». Он взял ладан и вознес Солнцу такую молитву: «Светило дня! Веди меня по всем странам, куда желают и ты, и я. Да встречу я множество добрых людей! Что же до злых, я не хочу ни знать их, ни быть им известным». Произнеся это, он бросил ладан в огонь и, сделав несколько суеверных наблюдений за извивами дыма, принимаемыми им формами и прочими подобными пустяками, удалился.

Когда царское жертвоприношение завершилось, Аполлоний вернулся и беседовал с царем, который терпеливо слушал, как он возносит и восхваляет себя до небес. «Моя мудрость, – говорил Аполлоний, – это мудрость Пифагора, научившего меня чтить богов так, как вы видели; понимать их, явлены они или незримы; вступать с ними в близкое общение». С тем же самомнением он описал свою манеру одеваться и питаться, после чего добавил: «Я не стану разделять ни пиршества, ни какие-либо иные удовольствия и роскошь – ни с вами, ни с кем бы то ни было. Но если вас тревожат заботы или вы не можете разрешить какие-то трудности, я все проясню и упрощу для вас; ибо я не только знаю, что должно делать, но и предвижу будущее». Бардан поверил ему на слово, не подвергая испытанию, и сказал, что рад обладать им больше, чем если бы завоевал все владения персов и индов.

Признаюсь, все это кажется мне в высшей степени нелепым. Дамид, на чьих записках работал Филострат, наделил всех персонажей, которых выводит на сцену, тем глупым благоговением, которое питал к своему учителю. Кто узнал бы парфянского царя в поступках, которые я только что описал? Надменность, которую